KONTAKTE-KOHTAKTbI

Объединение контактов со странами
бывшего Советского Союза .

Письма немцев и воспоминания бывших солдат вермахта.

Статья в популярной немецкой газете «Süddeutsche Zeitung» от 16 ноября 2003 года привлекла внимание тысяч немецких читателей к нашей Акции. Жители Германии не только перечисляют пожертования в пользу советских военнопленных, но и пишут нам о своих переживаниях, выражают отношения к событиям войны. В их числе есть и немецкие солдаты.

К нам всегда относились как к людям.

Хеттштедт, 03.08.2010 г.

Бывшему советскому военнопленному

Я отношусь к тому поколению, которое испытало на себе Вторую мировую войну. В июле 1943 г. я стал солдатом вермахта, но по причине длительного обучения попал на германо-советский фронт только в январе 1945 г., который к тому моменту проходил по территории Восточной Пруссии. Тогда немецкие войска уже не имели никаких шансов в противостоянии Советской армии. 26 марта 1945 г. я попал в советский плен. Я находился в лагерях в Кохла-Ярве в Эстонии, в Виноградове под Москвой, работал на угольной шахте в Сталиногорске (сегодня – Новомосковск). К нам всегда относились как к людям. Мы имели возможность свободного времяпровождения, нам предоставлялось медобслуживание. 2 ноября 1949 г., после 4,5 лет плена, я был освобожден, вышел на свободу физически и духовно здоровым человеком. Мне известно, что в отличие от моего опыта в советском плену, советские военнопленные в Германии жили совершенно иначе. Гитлер относился к большинству советских военнопленных крайне жестоко. Для культурной нации, как всегда представляют немцев, с таким количеством известных поэтов, композиторов и ученых, такое обращение было позором и бесчеловечным актом. После возвращения домой многие бывшие советские военнопленные ждали компенсации от Германии, но так и не дождались. Это особенно возмутительно! Надеюсь, что своим скромным пожертвованием я внесу небольшой вклад в смягчение этой моральной травмы.

Желаю Вам крепкого здоровья, хорошего самочувствия Вам и Вашим близким

С дружеским приветом

Ганс Моэзер

Как немка я ощущаю свою вину и прошу Вас о прощении.

Май 2010 г.

Дорогой незнакомый бывший военнопленный!

Мне до глубины души жаль, что Вы вынуждены были страдать в нацистской Германии. В те годы я была еще ребенком, но как немка я ощущаю свою вину и прошу Вас о прощении. От всего сердца желаю Вам еще многих счастливых лет!

Надеюсь, что благодаря моему пожертвованию Вы сумеете осуществить некоторые свои желания. Буду этому очень рада.

Ваша Бригитте Брандлер

Как жаль, что мы ничего не знали о страданиях советских пленных!

Вееце, 07.05. 2010 г.

Дорогие друзья, которым пришлось пережить эту страшную Вторую мировую войну!

Моя жена в течение трех лет регулярно получала почту от КОНТАКТОВ, благодаря которой и я узнал о той чудовищной несправедливости, которая была причинена вам во время и после войны. Мы были потрясены тем, что Сталин объявил всех бывших пленных «предателями Родины», не вникая в каждую отдельно взятую человеческую судьбу. Не менее несправедлив был и шаг нашего федерального правительства. Уже в современной Германии бывшие советские военнопленные были лишены права на получение компенсации за свой принудительный труд в годы войны. Это возмутительно! Мне стыдно за наших бессердечных законодателей!

Моей жены уже нет на этом свете… Она сама испытала на себе лишения, когда была изгнана с матерью из Западной Пруссии. Я тоже из семьи изгнанных, но нам повезло больше. Мы уехали из Рангсдорфа на Нижний Рейн в 1947 г., наблюдали «экономическое чудо» и подъем в молодой ФРГ. Как жаль, что в те годы мы ничего не знали о страданиях советских пленных! Тогда можно было бы помочь очень и очень многим! Что мне остается сегодня? От моего имени и от имени покойной жены я хочу перечислить пожертвование и пожелать Вам, Вашим детям и внукам здоровья и спокойного будущего.

Йорг Рюль

Позиция немецкого парламента причиняет боль и Вам, и нам!

Берлин, апрель 2010 г.

Я хотел бы выразить мотивы, которыми я руководствуюсь, делая пожертвование.

Как представитель военного поколения могу с уверенностью сказать, что страдания советских пленных, причиненные немцами, являются открытой раной в моей душе. Бывшие советские военнопленные должны знать, что непризнание их судеб со стороны государства вызывает возмущение не только у них самих, но у многих немцев. Это оскорбительно! Позиция немецкого парламента причиняет боль и Вам, и нам!

Своей материальной помощью я стараюсь поддержать и дух советских ветеранов, ведь, как известно, не хлебом единым жив человек.

Андреас Кеес

Я бесконечно благодарна, что мой отец не участвовал в этом кошмаре.

Мангейм, май 2010 г.

Уважаемые дамы и господа!

Я жертвую объединению КОНТАКТЫ нерегулярно, нот для моих пожертвований есть определенные причины, которые я хотела бы изложить.

Мой отец, 1915 г.р., 1 сентября 1939 г. входил в Польшу. Он был простым солдатом, призванным на войну. Мы, трое его детей, задавали ему позднее вопросы, каково быть на войне. Отец отшучивался и говорил, что никогда не будет нам рассказывать страшные события, которые он там видел. После оккупации Франции отец выучился на пожарника и до конца войны работал только на территории Германии. Его военная часть была отправлена в Советский Союз и почти полностью погибла. Я благодарная судьбе, что мой отец остался жив, и его судьба, дальнейший жизненный путь был несравним с судьбами советских военнопленных.

42 года я преподавала историю. На уроках я использовала кинофотоматериалы о тотальной войне. Наиболее страшными были сцены поиска людьми своих погибших родственников среди трупов, плававших в Черном море у побережья Крыма. Я бесконечно благодарна, что мой отец с 1941 г. не участвовал в этом кошмаре.

Западным немцам с 1945 г. предоставлялась помощь Запада. Они быстро стали жить в относительно комфортных условиях. В бывшем СССР многие участники войны продолжают жить в бедности. Благодаря брошюрам и проспектам КОНТАКТОВ, я поняла, кому и как можно помочь.

Я родилась в 1942 г. и никак не могла участвовать в нацистских преступлениях. Но для меня существует понятие исторической ответственности. Благодаря прямым человеческим контактам между нашими странами, которые 70 лет назад были агрессором и жертвой агрессии, а сегодня стали добрыми соседями, мы можем добиться мира и исключить повторения таких событий в Европе.

С дружеским приветом

Др. Бригитте Хольфельд

Дипломированный инженер Рольф Шлайхер из Мюнхена является многолетним спонсором Акции помощи бывшим советским военнопленным. В мае 2009 г. он отправил нам следующее письмо:

Наша страна принесла много несправедливости всему миру, особенно России.

Я хочу написать несколько слов для Ваших друзей и соратников в России. Конец войны я, 13-тилетний подросток, встретил вместе со своей матерью и тремя братьями и сестрами на крестьянском подворье в 35 километрах от Мюнхена. Сын наших соседей воевал на Восточном фронте. По этой причине мы все могли привлекать пленных для работы. В нашем хозяйстве их было двое: русский и француз. Оба очень молодые. 1 мая 1945 г. первые американские танки мчались по автобану от города Хофа. На пути они встретили наше хозяйство. Видимо, американцам что-то показалось подозрительным. Они дали несколько очередей трассирующими зажигательными пулями. В результате был убит теленок в сарае, а часть дома загорелась. Военнопленные первыми увидели пожар и поспешили сообщить об этом моей матери и односельчанам. Так было спасено наше имущество, а возможно спасены и наши жизни.

Моя мать, мужественная женщина, бросилась тушить пожар. Остальные ее дети были младше меня, поэтому пришлось помогать и мне. Я работал вместе с русским пленным. Мы вдвоем стояли на краю крыши дома, с той стороны, где не было пожара, и стаскивали вниз горящие головешки. То, что русский помогает нам, немцам, казалось мне тогда само собой разумеещимся фактом. Мы из всех сил сбрасывали солому, чтобы избежать распространение пожара на весь дом. Иначе рухнули бы несущие балки и дому пришел бы конец. Только позднее появились мужчины, притащившие воду в больших бидонах из-под молока. Мы тушили и тушили. В итоге дом был спасен. Во всей округе это был единственный случай, когда был потушен пожар в доме после попадания зажигательных пуль.

Как видите, я не забыл о том, как мы, русский и я, стояли плечом к плечу на горящей крыше. Русский пленный был освобожден и вернулся домой. Я часто задавал себе вопрос, как сложилась его судьба в родной стране.

Всю мою жизнь я осознаю, что наша страна принесла много несправедливости всему миру, особенно России. В России правил диктатор Сталин, угнетавший русский народ. Но Гитлер, иностранный агрессор, ослепленный ненавистью, принес русскому народу новые, более страшные страдания. Моя история может послужить примером того, как человечность, понимание и способность помочь ближнему возможны не взирая на границы, страны и народы. Как я уже не раз писал, я крайне благодарен Вам за Вашу кампанию помощи пленным из России. Я очень высоко ценю Ваши усилия. Как Вы знаете, я перечисляю на Ваш счет ежемесячную сумму и буду делать это и далее.

Пожалуйста, поприветствуйте от моего имени всех ветеранов и солдат Советской армии!

И сегодня я вспоминаю об этом.

Это короткое письмо написал нам в феврале 2009 года др. Дитер Брике, который до пенсии работал 25 лет в системе МИДа ФРГ. Сегодня господин Брике член президиума объединения «Гражданская служба мира».

Дорогие друзья из России!

В тот год, когда закончилась Вторая мировая война, мне было 13 лет. И сегодня я вспоминаю ужасы войны. Прежде всего, это жестокое обращение с военнопленными из бывшего Советского Союза в Германии. По этой причине я ежегодно перечисляю пожертование объединению КОНТАКТЫ. Мое главное желание: пусть никогда не будет войны между нашими странами!

Всего наилучшего!

Ваш Д. Брике.

Я сделал слишком мало.

Рудольф Векерлинг – один из тысяч наших спонсоров и читателей воспоминаний бывших советских военнопленных. 9 января 2009 г. он прислал нам следующее письмо.

«Дорогой неизвестный советский солдат! Когда мне было 30, меня призвали в разведотдел пехотной дивизии. Хотя я знал, что нападение на Советский Союз противоречит всем международным соглашениям, я не нашел в себе мужества уклониться от призыва. Но уже на фронте, будучи во главе вверенного мне подразделения, я не допускал жестокого обращения с мирным населением и с пленными советскими военнослужащими. Незадолго до капитуляции Германии я попал в русский плен. Со мной обращались по-человечески. Такое же обращение испытал и мой брат, который провел 4 года в 9 различных советских лагерях для немецких пленных и умер в возрасте 99 лет.

Благодаря KONTAKTE-KOHTAKTЫ я узнал о страшных мучениях, которые Вам довелось пережить в руках немцев. Я хочу сказать, что мне повезло совершенно незаслуженно. Мне сейчас 98 лет. Моя жена, также священник, принадлежала к числу тех служителей церкви, которые в годы господства нацистов помогали преследуемым. Многие неугодные нацистам были лишены продовольственных карточек. Жена передавала им продукты, которые я присылал с фронта. Она и в послевоенные годы была недовольна тем, что ей удалось помочь слишком малому количеству людей. Моя жена умерла 15 лет назад. В послевоенные десятилетия мы старались словом и делом поддерживать общественные организации, которые боролись за мир и взаимопонимание между народами.

Дорогой выживший! Я прошу Вас прощения за то, что я струсил в момент призыва в армию, не отказался от службы в вермахте, а затем делал непростительно мало, чтобы облегчить Вашу участь. Очень надеюсь, что наши пожертования уже в наше время несколько скрасят Вашу жизнь. Ваш Рудольф Векерлинг».

Мы наследники людей, которые причинили Вам зло.

Амелие Дёге является членом нашего объединение и постоянным спонсором. Она активный участник антифашистского движения в Германии. Предлагаем Вашему вниманию письмо-обращение госпожи Дёге (2007 год)

Дорогой солдат Советской Армии!

Вы получили частичку пожертвований. Мне хотелось бы сказать Вам несколько слов.

Никто не сможет начисто лишить Вас трагических воспоминаний о страшном времени войны. Никто не в состоянии вернуть Вам здоровье, потерянной в фашисткой неволе. Я читала много писем пострадавших от нацизма. Человек, который не пережил это на собственном опыте, не увидел своими глазами, вряд ли может даже представить себе нечно подобное. Наряду с голодом, холодом, страхом смерти и тоской по Родине Вас подвергали унижению человеческого достоинства. Мне тяжело сказать, что из перечисленного было более страшно.

Мы, немцы, являемся в какой-то мере наследниками тех людей, которые причинили Вам столько зла. Вне зависимости от того, где были и чем занимались на самом деле наши отцы и деды. Кто-то находился в тылу. Кто-то воевал не против СССР, а на Западном фронте. Но было одно общее. Наши предки принесли Вашему народу и народам Европы много несчастья и беды.

Я пожертвовала посильную сумму денег на общий счет, с которого осуществляется выплата помощи бывшим советским военнопленным. Прошу Вас расценить этот мой шаг как знак уважения к вам лично. Пусть сумма и не очень велика. Поверьте, я от всего сердца хотела бы помочь Вам и сделать Вашу сегдняшнюю жизнь немного более приятной. Вы не забыты в Германии. Мы думаем о Вас!

С пожеланием всего наилучшего

Амелие Дёге

После статьи в немецкой газете «Süddeutsche Zeitung» от 16 ноября 2003 года тысячи читателей уже пожертвовали деньги на счет общества «Контакты». Кроме того, «Контакты» получили многочисленные письма, в том числе и от бывших немецких солдат.

Личные воспоминания.

Клаус Майер (член общества «Kontakte-Контакты»).

(Записано в апреле 1995).

Пятьдесят лет назад, 21 апреля 1945 года, во время ожесточенных боев за Берлин, я попал в советский плен. Эта дата и сопутствующие ей обстоятельства имели для моей последующей жизни огромное значение. Сегодня, по прошествии полувека, я оглядываюсь назад, теперь как историк: предметом этого взгляда в прошлое являюсь я сам.

Ко дню моего пленения я только что отметил свой семнадцатый день рождения. Через Трудовой фронт мы были призваны в Вермахт и причислены к 12-й Армии, так называемой «Армии призраков». После того, как 16 апреля 1945 года Советская Армия начала «операцию «Берлин»», нас в буквальном смысле слова бросили на фронт.

Пленение явилось для меня и моих молодых товарищей сильным шоком, ведь к подобной ситуации мы были совершенно не подготовлены. А уж о России и русских мы вообще ничего не знали. Этот шок был еще и потому таким тяжелым, что, только оказавшись за линией советского фронта, мы осознали всю тяжесть потерь, которые понесла наша группа. Из ста человек, утром вступивших в бой, до полудня погибло более половины. Эти переживания относятся к тяжелейшим воспоминаниям в моей жизни.

Далее последовало формирование эшелонов с военнопленными, которые увезли нас - с многочисленными промежуточными станциями - вглубь Советского Союза, на Волгу. Страна нуждалась в немецких военнопленных как в рабочей силе, ведь бездействовавшим во время войны заводам нужно было возобновлять работу. В Саратове, прекрасном городе на высоком берегу Волги, снова заработал лесопильный завод, а в «цементном городе» Вольске, также расположенном на высоком берегу реки, я провел более года.

Наш трудовой лагерь относился к цементной фабрике «Большевик». Работа на заводе была для меня, необученного восемнадцатилетнего старшеклассника, необыкновенно тяжелой. Немецкие «камерады» при этом помогали не всегда. Людям нужно было просто выжить, дожить до отправки домой. В этом стремлении немецкие пленные выработали в лагере свои, часто жестокие законы.

В феврале 1947 года со мной произошел несчастный случай в каменоломне, после которого я больше не смог работать. Через полгода я вернулся инвалидом домой, в Германию.

Это лишь внешняя сторона дела. Во время пребывания в Саратове и затем в Вольске условия были очень тяжелыми. Эти условия достаточно часто описаны в публикациях о немецких военнопленных в Советском Союзе: голод и работа. Для меня же большую роль играл еще и фактор климата. Летом, которое на Волге необычно жаркое, я должен был на цементном заводе выгребать из-под печей раскаленный шлак; зимой же, когда там чрезвычайно холодно, я работал в каменоломне в ночную смену.

Я бы хотел, перед тем, как подвести итоги моего пребывания в советском лагере, описать здесь еще кое-что из пережитого в плену. А впечатлений было много. Я приведу лишь некоторые из них.

Первое - это природа, величественная Волга, вдоль которой мы каждый день маршировали от лагеря до завода. Впечатления от этой огромной реки, матери рек русских, с трудом поддаются описанию. Однажды летом, когда после весеннего половодья река широко катила свои воды, наши русские надзиратели позволили нам прыгнуть в реку, чтобы смыть цементную пыль. Конечно же, «надзиратели» действовали при этом против правил; но они ведь тоже были человечны, мы обменивались сигаретами, да и были они немногим старше меня.

В октябре начинались зимние бури, а к середине месяца реку сковывало ледяное покрывало. По замерзшей реке прокладывали дороги, даже грузовики могли переезжать с одного берега на другой. А потом, в середине апреля, после полугода ледяного плена, Волга снова струилась свободно: с ужасным рокотом ломался лед, и река возвращалась в свое старое русло. Наши русские охранники были вне себя от радости: «Река снова течет!» Новая пора года начиналась.

Вторая часть воспоминаний - это отношения с советскими людьми. Я уже описал, как человечны были наши надзиратели. Могу привести и другие примеры сострадания: например, одна медсестра, в лютую стужу каждое утро стоявшая у ворот лагеря. Кто не имел достаточно одежды, тому охрана позволяла зимой оставаться в лагере, несмотря на протесты лагерного начальства. Или еврейский врач в больнице, спасший жизнь не одному немцу, хотя они и пришли как враги. И, наконец, пожилая женщина, которая во время обеденного перерыва, на вокзале в Вольске, застенчиво подавала нам соленые огурцы из своего ведра. Для нас это был настоящий пир. Позже, перед тем, как отойти, она подошла и перекрестилась перед каждым из нас. Русь-матушка, встреченная мною в эпоху позднего сталинизма, в 1946, на Волге.

Когда сегодня, через пятьдесят лет после моего пленения, я пытаюсь подвести итоги, то обнаруживаю, что пребывание в плену повернуло всю мою жизнь совершенно в другое русло и определило мой профессиональный путь.

Пережитое в молодости в Росии не отпускало меня и после возвращения в Германию. У меня был выбор - вытеснить из памяти мою украденную юность и никогда более не думать о Советском Союзе, или же проанализировать все пережитое и таким образом привнести некое биографическое равновесие. Я выбрал второй, неизмеримо более тяжелый путь, не в последнюю очередь под влиянием научного руководителя моей докторской работы Пауля Йохансена.

Как сказано вначале, на этот трудный путь я и оглядываюсь сегодня. Я обдумываю достигнутое и констатирую следующее: десятилетиями в моих лекциях я пытался донести до студентов мой критически переосмысленный опыт, получая при этом живейший отклик. Ближайшим ученикам я мог более квалифицированно помогать в их докторских работах и экзаменах. И, наконец, я завязал с русскими коллегами, прежде всего в Санкт-Петербурге, продолжительные контакты, которые со временем переросли в прочную дружбу.

* * *

Справка: Клаус Майер изучал с 1953 года восточноевропейскую историю, получил степень доктора наук в Гамбурге. С 1971 по 1993 был профессором Института восточной Европы Свободного Университета (Freie Universität) в Берлине. Предметом его исследований являлась история города Ленинграда/Петрограда/Санкт-Петербурга, а также отношения между Петербургом и Берлином и немецко-российские отношения.

Длительное время Клаус Майер являлся председателем общества «Kontakte-Контакты», в состав правления которого он входит и сегодня. Про упомянутый здесь день, когда он попал в плен, К. Майер написал статью под названием «21 апреля 1945 под Берлином», опубликованную в разделе Berlin-Forschungen, издательство «Colloquium», том II, 1987.

Вольфганг Людвиг (член объединения КОНТАКТЫ)
(записано в марте 1999 г.)

15 месяцев в советском плену.

Если нужно сказать много важных вещей,
начинают говорить с не важных.
Jean Paul.

8 мая 1945 г. капитулировали остатки немецкой 18-ой армии в Курляндскому котле в Латвии. Это был долгожданный день. Наш маленький 100-ваттовый передатчик был предназначен для ведения переговоров с Красной Армии об условиях капитуляции. Все оружие, снаряжение, транспорт, радиоавтомобили и сами радостанции были, согласно прусской аккуратности собраны в одном месте, на площадке, окруженной соснами. Два дня не ничего происходило. Затем появились советские офицеры и проводили нас в двухэтажные здания. Мы провели ночь в тесноте на соломенных матрасах. Ранним утром 11 мая мы были построены по сотням, считай, как старое распределение по ротам. Начался пеший марш в плен.

Один красноармеец впереди, один сзади. Так мы шагали в направлении Риги до огромного сборного лагеря, подготовленного Красной Армией. Здесь офицеры были отделены от простых солдат. Охрана обыскала взятые с собой вещи. Нам разрешено было оставить немного нательного белья, носки, одеяло, посуду и складные столовые приборы. Больше ничего.

От Риги мы шагали бесконечными дневыми маршами на восток, к бывшей советско-латышской границе в направлении Дюнабурга. После каждого марша мы прибывали в очередной лагерь. Ритуал повторялся: обыск всех личных вещей, раздача еды и ночной сон. По прибытию в Дюнабург нас погрузили в товарные вагоны. Еда была хорошей: хлеб и американские мясные консервы «Corned Beef». Мы поехали на юго-восток. Те, кото думал, что мы движемся домой, был сильно удивлен. Через много дней мы прибыли на Балтийский вокзал Москвы. Сотя на грузовиках, мы проезали по городу. Уже стемнело. Еда ли кто-то из нас смог сделать какие-то записи.

В отдалении от города рядом с поселком, состоявших из трехэтажных деревянных домов, находился большой сборный лагерь, настолько большой, что его окраины терялись за горизонтом. Палатки и пленные... Неделя прошла с хорошей летней погодой, русским хлебом и американскими консервами. После одной из утренных перекличек от 150 до 200 пленных были отделены от остальных. Мы сели на грузовики. Никто из нас не знал, куда мы едем. Путь лежал на северо-запад. Последние километры мы проехали через березовый лес по дамбе. После где-то двухчасовой поездки (или дольше?) мы были у цели.

Лесной лагерь состоял из трех или четырех деревянных бараков, расположенных частично на уровне земли. Дверь располагалась низко, на уровне нескольких ступенек вниз. За последним бараком, в котором жил немецкий комендант лагеря из Восточной Пруссии, находились помещения портных и сапожников, кабинет врача и отдельный барак для больных. Вся территория, едва больше, чем футбольное поле, была ограждена колючей проволокой. Для охраны предназначался несколько более комфортабельный деревяный барак. На территории также располагалась будка для часового и небольшая кухня. Это место должно было для следующих месяцев, а может быть и лет, стать нашим новым домом. На быстрое возвращение домой было непохоже.

В баракак вдоль центрального прохода тянулись в два ряда деревяные двухэтажные нары. По окончанию сложной процедуры регистрации (у нас не было с собой наших солдатских книжек), мы разместили на нарах набитые соломой матрацы. Расположившимся на верхнем ярусе могло повезти. Он имел возможность смотреть наружу в застекленное окошко размером где-то 25 х 25 сантиметров.

Ровно в 6 часов был подъем. После этого все бежали к умывальникам. На высоте приблизительно 1,70 метра начинался жестяной водосток, смотрированный на деревяной опоре. Вода спускалась примерно на уровень живота. В те месяцы, когда не было мороза, верхний резервуар наполнялся водой. Для мытья нужно было повернуть простой вентиль, после чего вода лилась или капала на голову и верхнюю часть тела. После этой процедуры ежедневно повторялась перекличка на плацу. Ровно в 7 часов мы шагали на лесоповал в бесконечные березовые леса, окружающие лагерь. Я не могу припомнить, чтобы мне пришлось валить какое-то другое дерево, кроме березы.

На месте нас ждали наши «начальники», гражданские вольнонаемные надзиратели. Они распределяли инструмент: пилы и топоры. Создавались группы по три человека: двое пленных валят дерево, а третий собирает листву и ненужные ветки в одну кучу, а затем сжигает. В особенности, при влажной погоде это было целым искусством. Конечно у каждого военнопленного была зажигалка. Наряду с ложкой, это наверно самый важный предмет в плену. Но при помощи такого простого предмета, состоящего из огнива, фитиля и куска железа можно было поджечь размокшее от дождя дерева зачастую только после многочасовых усилий. Сжигание отходов дерева относилось к ежедневной норме. Сама норма состояла из двух метров срубленного дерева, сложенного в штабеля. Каждый деревяный обрубок должен был быть два метра длиной и минимум 10 сантиметров в диаметре. С таким примитивным орудием как тупые пилы и топоры, состоявшие зачастую лишь из нескольких обыкновенных кусков железа, сваренных между собой, едва ли можно было выполнить такую норму.

После выполненной работы штабеля дерева забирались «начальниками» и грузились на открытые грузовики. В обед работа прерывалась на полчаса. Нам выдавали водянистый капустный суп. Те, кому удавалось выполнить норму (из-за тяжелой работы и недостаточного питания это удавалось лишь немногим) получали вечером дополнительно к обычному рациону, состоявшему из 200 грамм влажного хлеба, впрочем хорошего на вкус, столовой ложки сахара и жмени табака, еще и кашу прямо на крышку кастрюли. Одно «успокаивало»: питание наших охранников было немногим лучше.

Зима 1945/46 гг. была очень тяжелой. Мы затыкали в одежду и сапоги комки ваты. Мы валили деревья и складывали их в штапели до того момента, пока температура не опускалась ниже 20 градусов мороза по Цельсию. Если становилось холоднее, все пленные оставались в лагере.

Одни или два раза в месяц нас будили ночью. Мы вставали с наших соломенных матрацев и ехали на грузовике к станции, до которой было где-то 10 километров. Мы видели огромные горы леса. Это были поваленные нами деревья. Дерево должно было быть загружено в закрытые товарные вагоны и отправлено в Тушино под Москвой. Горы леса внушали нам состояние подавленности и ужаса. Мы должны были привести эти горы в движение. Это была наша работа. Сколько мы еще продержимся? Как долго это еще продлится? Эти ночные часы казались нам бесконечными. При наступлении дня вагоны были полностью загружены. Работа была утомительной. Два человека несли на плечах двухметровый ствол дерева до вагона, а затем просто задвигали его без подъемника в открытые двери вагона. Две особо крепких военнопленных складывали дерево внутри вагона в штапели. Вагон заполнялся. Наступала очередь следующего вагона. Нас освещал прожектор на высоком столбе. Это была какая-то сюрреалистическая картина: тени от стволов деревьев и копошащиеся военнопленные, словно некие фантастические бескрылые существа. Когда на землю падали первые лучи солнца, мы шагали назад в лагерь. Весь этот день уже был для нас выходным.

Одна из январских ночей 1946 г. мне особенно врезалась в память. Мороз был настолько крепок, что после работы не заводились моторы грузовиков. Мы должны были идти по гололеду 10 или 12 километров до лагеря. Полная луна освещала нас. Группа из 50-60 пленных плелась, спотыкаясь. Люди все больше отдалялись один от другого. Я уже не мог различить идущего впереди. Я думал, это конец. До сих пор я не знаю, как мне все-таки удалось дойти до лагеря.

Лесоповал. День за днем. Бесконечная зима. Все больше и больше пленных чувствовали себя морально подавленными. Спасением было записаться в «командировку». Так мы называли работу в расположенных неподалеку колхозах и совхозах. Мотыгой и лопатой мы выковыривали из промерзшей земли картофель или свеклу. Много собирать не удавалось. Но все равно собранное складывалось в кастрюлю и подогревалось. Вместо воды использовался подтаявший снег. Наш охранник ел приготовленное вместе с нами. Ничего не выбрасывалось. Очистки собирались, тайком от контролеров на входе в лагерь проносились на территорию и после получения вечернего хлеба и сахара пожаривались в бараке на двух докрасна раскаленных железных печках. Это была некая «карнавальная» еда в темноте. Большинство пленных к тому моменту уже спали. А мы сидели, впитывая измотанными телами тепло словно сладкий сироп.

Когда я смотрю на прошедшее время с высоты прожитых лет, то могу сказать, что я никогда и нигде, ни в одном месте СССР не замечал такого явления как ненависть к немцам. Это удивительно. Ведь мы были немецкими пленными, представителями народа, который в течение столетия дважды вверг Россию в войны. Вторая война была беспримерной по уровню жестокости, ужаса и преступлений. Если и наблюдались признаки каких-либо обвинений, то они никогда не были «коллективными», обращенными ко всему немецкому народу.

В начале мая 1946 г. я работал в составе группы из 30 военнопленных из нашего лагеря в одном из колхозов. Длинные, крепкие, недавно выросшие стволы деревьев, предназначенные для строительства домов, должны были быть погруженные на приготовленные грузовики. И тут это случилось. Ствол дерева несли на плечах. Я находился с «неправильной» стороны. При погрузке ствола в кузов грузовика моя голова была зажата между двух стволов. Я лежал без сознания в кузове машины. Из ушей, рта и носа текла кровь. Грузовик доставил меня обратно в лагерь. На этом месте моя память отказала. Дальше я ничего не помнил.

Лагерный врач, австриец, был нацистом. Об этом все знали. У него не было нужных медикаментов и перевязочных материалов. Его единственным инструментом были ножницы для ногтей. Врач сказал сразу же: «Перелом основания черепа. Тут я ничего не могу сделать...»

Неделями и месяцами я лежал в лагерном лазарете. Это была комната с 6-8 двухэтажными нарами. Сверху лежали набитые соломой матрасы. При хорошей погоде возле барака росли цветы и овощи. В первые недели боль была непереносимой. Я не знал, как мне лечь поудобнее. Я едва мог слышать. Речь напоминала бессвязное бормотание. Зрение заметно ухудшилось. Мне казалось, что предмет, находящийся в поле моего зрения справа, находится слева и наоборот.

За некоторое время до несчастного случая со мной в лагерь прибыл военврач. Как он сам говорил, он приезал из Сибири. Врач ввел множество новых правил. Возле ворот лагеря была постороена сауна. Каждые выходные в ней мылись и парились пленные. Еда также стала лучше. Врач регулярно посещал лазарет. Однажды он объяснил мне, что я буду находится в лагере до того времени, пока меня нельзя транспортировать.

В течение теплых летних месяцев мое самочувствие заметно улучшилось. Я мог вставать и сделал два открытия. Во-первых, я осознал, что остался в живых. Во-вторых, я нашел маленькую лагерную библиотеку. На грубо сбитых деревяных полках можно было найти все, что русские ценили в немецкой литературе: Гейне и Лессинга, Берна и Шиллера, Клейста и Жан Пола. Как человек, который уже успел махнуть на себя рукой, но которому удалось выжить, я набросился на книги. Я прочитал вначале Гейне, а потом Жан Пола, о котором я в школе ничего не слышал. Хотя я еще чувстовал боль, переворачивая страницы, со временем я забыл все происходящее вокруг. Книги обволакивали меня словно пальто, ограждавшее меня от внешнего мира. По мере того, как я читал, я чувствовал прирост сил, новых сил, прогонявших прочь последствия моей травмы. Даже с наступлением темноты я не мог оторвать глаз от книги. После Жана Пола я приступил к чтению немецкого философа по имени Карл Маркс. «18. Брумера Луи Бонапарта» погрузила меня в атмосферу Парижа середины 19-го века, а «Гражданская война во Франции» - в гущу сражений парижских рабочих и Коммуны 1870-71 гг. Моя голова словно была снова ранена. Я осознал, что за этой радикальной критикой скрывается философия протеста, выраженная в непоколебимой вере в индивидуальность человека, в его способности добиться самоосвобождения и, как говорил Эрих Фромм, «в его способность выразить внутренние качества.» Мне словно кто-то снял завесу отсутствия ясности, и движущие силы общественных конфликтов приобрели стройное понимание.

Я не хочу замалчивать тот факт, что чтение давалось мне непросто. Все то, во что я до сих пор верил, было разрушено. Я начал понимать, что с этим новым восприятием связана новая надежда, не органиченная лишь мечтой о возвращении домой. Это была надежда на новую жизнь, в которой будет место самосознанию и уважению человека.

Во время чтения одной из книг (кажется, это были «Экономико-философские записки» или может «Немецкая идеология») я предстал перед комиссией из Москвы. Ее задачей был отбор больных пленных для дальнейшей отправки для лечения в Москву. «Ты поедешь домой!» - сказал мне врач из Сибири.

Чеерз несколько дней, в конце июля 1946 г., я ехал на открытом грузовике вместе с несколькими военнопленными, как всегда стоя и тесно прижавшись друг к другу, через знакомую дамбу в направлении Москвы, до которой было 50 или 100 км. Несколько дней я провел в своего рода центральном госпитале для веоннопленных под присмотром немецких врачей. На следующий день я сел в товарный вагон, выложенный изнутри соломой. Этот длиный поезд должен был доставить меня в Германию.

Во время остановки в чистом поле нас обогнал на соседних рельсах один поезд. Я узнал двухметровые стволы берез, те самые стволы, которые мы массово валили в плену. Стволы были предназначены для топки локомотива. Вот для чего они применялись. Я едва мог бы придумать более приятного прощания.

8 августа поезд прибыл на сборочный пункт Гроненфельде возле Франкфурта-на-Одере. Я получил документы об освобождении. 11 числа того же месяца я, похудевший на 89 фунтов, но новый свободный человек, вошел в дом моих родителей.

Вольфганг Людвиг.

Красноармейцы позволили мне уйти.

Уважаемые дамы и господа,

Я хочу выразить Вам моё глубокое уважение и радость за то, что Вы делаете для бывших советских военнопленных. Я сам вырос недалеко от лагеря военнопленных (Шталаг 7А) возле города Моосбург на реке Изар. Я видел, как плохо обращались с советскими военнопленными - по сравнению с пленными других держав-союзников.

А в 17 лет я был солдатом полка при Верховном командовании Вермахта в Берлине, был ранен в последних боях за Берлин.

Недалеко от Берлин-Вайсензее я наткнулся на на двух советских солдат: подняв свои автоматы, они закричали «Стой, камерад, стой!» С юношеской легкомысленностью я рванул в лес, петляя, как заяц. Но они не выстрелили.

Это было истинное чудо! Я бы многое отдал за то, чтобы с ними познакомиться.

С сердечным приветом, Рудольф Ф.

«Хлеба, пожалуйста, хлеба!».

Мой отец воевал на фронте в России в обеих мировых войнах. Я вырос между двумя войнами с его рассказами об огромной, прекрасной стране и достойных любви и уважения людях.

В дни «конца света» 1945 в нашей деревне ночевала большая колонна советских военнопленных, которых гнали куда-то пешком. На огороженном лугу их набилось столько, что они не могли даже сесть. Из любопытства мы, дети, подкрались к ограде и услышали умоляющие голоса, тихо повторявшие на ломаном немецком: «Хлеба, пожалуйста, хлеба!»

Никогда до этого и после того я не видел таких изголодавшихся людей. Моя мать взяла весь имевшийся в доме хлеб, разрезала на куски и показала, как мы можем подкрасться ещё ближе. Мы подкрались и тихонько перебросили весь хлеб через забор. На той стороне также не раздалось ни звука.

Это были те немногие, которым мы смогли помочь. Тогда мы очень гордились тем, что охранники нас не заметили. Может быть, они просто не хотели нас замечать.

Моё пожертвование значительно превосходит сумму, которую я первоначально хотел пожертвовать. Я хотел сделать себе рождественский подарок. Но я рад, что этими деньгами Вы сможете кому-то по-настоящему помочь.

С искренним приветом, Ваш Дитер А.

Воспоминания детства.

Уважаемые дамы и господа,

Я с большим интересом прочитал статью в «Süddeutsche Zeitung» - «Несколько евро, которые трогают до слез» о Вашей благословенной деятельности. Бывшие советские военнопленные относятся к людям, больше всех пострадавшим от фашизма. То, что благодаря Вашей работе появилась возможность хотя бы немного помочь им, наполняет меня радостью.

Когда в начале января 1945 меня и мою мать эвакуировали из родного города Нойвид в Вестервальд, нашу повозку, на которой ехали мы с нашими немногими пожитками, сопровождал советский военнопленный. От долгой езды по лютому холоду я замерз и горько плакал. И тут военнопленный, в своих открытых деревянных башмаках и жалких лохмотьях, схватил мои закоченевшие руки, растер их и утешающе заговорил со мной на своем непонятном для меня языке. Этот случай я не забуду никогда.

Мой отец до октября 1946 года был в советском плену и работал до полного морального и физического истощения на шахте в Запорожье. Но на судьбу он никогда не жаловался, напротив, его глубоко возмущало то, что немцы причинили людям в Украине и Беларуси. Полный благодарности, рассказывал он мне об одной русской женщине-докторе, которой он был обязан своим освобождением из плена и, таким образом, своей жизнью.

Я хочу поддержать Вашу работу скромным пожертвованием, возможно, оно поможет кому-нибудь из несчастных бывших военнопленных.

С сердечным приветом, Вальтер Л.

Воззвание бывших немецких солдат, побывавших в советском плену, к Бундестагу Германии.

Как военнопленные в Советском Союзе мы прошли голод, тяжкую работу и зимнюю стужу. Но мы оглядываемся назад без злобы, потому что по другую сторону колючей проволоки людям жилось ненамного лучше, чем нам. Некоторые одаривали нас своим сочувствием, и пусть это был всего лишь кусочек хлеба, протянутый через забор от человека к человеку.

С самого начала войны, со дня нападения на Советский Союз и до самой капитуляции мы постоянно слышали о советских «недочеловеках», не заслуживающих никакого снисхождения. Сегодня мы знаем, как обращались с советскими солдатами в немецком плену. В котле немецкого «блитцкрига» сотни тысяч солдат попали в плен. Для них не предусматривали ни питания, ни бараков на зиму. Они умирали за колючей проволокой на голом поле, в собственноручно вырытых землянках, в открытых вагонах при депортации в Германию, умирали на принудительных работах в каменоломнях, в шахтах, при уборке мин с полей. Результатом было уничтожение людей работой: больше трех миллионов убитых, замерзших, погибших от голода.

Выживших до сих пор терзают тяжкие воспоминания. Многие из них сегодня живут в бедности. Весть из Германии о том, что принудительным рабочим и другим лицам, пострадавшим от фашизма, выплатят материальную компенсацию в знак признания причиненной им несправедливости, обнадежила очень многих. Но на закате их жизни им снова отказано в признании их жертвами нацизма - Бундестаг принял закон, в котором говорится: «Пребывание в плену не дает права на материальную помощь».

Мы призываем Бундестаг Германии изменить этот закон.

В качестве немедленной помощи мы поддерживаем призыв общества «Kontakte-Контакты» жертвовать средства бывшим военнопленным, которые исполняли принудительные работы в Германии. Тем из них, кто еще жив.

Воззвание подписали:

Профессор Клаус Майер (бывший узник лагеря 137/2 в России),

Профессор Вольфганг Людвиг (бывший узник лагеря немецких пленных под Москвой).

Счет для перечисления пожертвований:

Kontakte-Kontakty e. V.,

Berliner Volksbank, код банка 100 900 00

Счет 306 55 99 006б, с пометкой «Kriegsgefangene».

Есть два позора: национальный позор замалчивания и национальный позор преступления (письмо в наш адрес).

С сокращениями.

Др. Вольфганг Бауманн
Эрфтштадт, 17.03.08
Уважаемые дамы и господа!

Я прочитал вашу статью февральском выпуске журнала „Крисмон». Вы заслужили благодарность и признательность. Вы информируете нас как о страданиях советских военнопленных здесь, в Германии, так и об их сложностях в собственной стране. Это горькая несправедливость. Конечно судьбы этих людей очень печальны. Во многом они были просто вычеркнуты из истории, т.к. мало кто хотел об этом говорить.

Это правда. По доброй воле, вполне сознательно, гитлеровцы старались уморить голодом пленных военнослужащих Советской Армии. Двух мнений тут быть не может. Город, унижение, отсутствие всех необходимых для жизни предметов, прежде всего связанных с гигиеной … Все это целенаправлено убивало людей. Есть два позора: национальный позор замалчивания и национальный позор преступления. Тут имеют место быть оба этих явления. 3,5 млн. человек погибли, по крайней мере, это известные мне данные. Нацисты объясняли свои действия просто: это были не люди, это были «советские недочеловеки».

Немного обо мне. В возрасте 18 лет я был призван в ряды вермахта. Мне повезло: я ни в кого не стрелял, и никто не подвергал опасности мою жизнь. Это преимущество моей судьбы, о чем не стоит жалеть.

Советские военнопленные находились в наших руках. В полном смысле этого слова, они находились в нашей власти. Не все обращались с советскими солдатами как с «недочеловеками». Были и другие немцы. Я могу дать вам слово, что я говорю правду. В известном нам нлагере военнопленные работали самостоятельно. Они валили деревья, заготавливали дрова и обслуживали баню.

Примечательным было следующее событие. В одну из ночей на продовольственный склад налетели советские самолеты. Началась бомбежка. Мы взяли с собой «наших» русских, чтобы они помогли нам тушить пожар. Мы посоветовали им взять с собой мешки. Это было не напрасно. Пожар вздымался к небесам. Было светло как днем. Но после того, как мы потушили пожар, мы смогли собрать нашу добыту: мясные консервы, шоколад и конфеты. Невероятно, что все это происходило в 1944 г.! Русские делали тоже, что и мы. В мешки сыпалось какао. Мы были все перепачканы шоколадом, русские и немцы. Но мы были счастливы. По крайней мере, в этот момент …

Конечно это своего рода капля в море. Факты хорошего обращения с советскими военнопленными ни в коей мере не являются оправданием других многочисленных нечеловеческих поступков. Но я хотел рассказать вам об этом, чтобы появился луч света в темном царстве этой варварской войны. Я не могу сказать, что я горд своим прошлым. Но я хотел передать нечто другое, о чем наверно не прочитаешь в книгах.

Почему были такие вот «лучи света»? Все зависит от конкретного человека, от уровня его культуры и человечности, от умения противостоять злу и воспринимать чужую культуру и не в последнюю очередь от хороших местных руководителей. Я могу вам честно сказать: обращение с советскими солдатами как с товарищами было для нас само собой разумеющимся. Это было просто искреннее чувство.

Желаю успехов в ваших начинаниях!

В. Бауманн

В начало страницы


Zurück zum В начало страницы.